«Исцеление Алтаем» Автор Владимир Карпов

Он смотрел на меня из чащи багрово-желтого
осеннего леса, сверху вниз — со склона холма, словно бы недоумевая: что нужно
этому человеку, вставшему на тропе? Ушастые самки, появляясь одна за другой из
теснины обнажающихся деревьев, замирали вокруг неподвижного «рогача», подобострастно
обратив лунные глаза по направлению его взгляда. Что мог найти интересного их
красавец вожак в этом безрогом существе?

«Марал», «рога марала» – «панты», — слова,
которые звучали на Алтае с благоговением из уст буквально чуть ли не каждого
человека, с которым привелось общаться.

«Пантопаровая бочка», — это завораживающее
словосочетание просто пленяло чудодейственной силой целительных свойств. В
санаторном городке «Белокуриха» звонкая говорунья, перекладывающая старинные
легенды на современный лад, пока мы поднимались по канатной дороге над
простирающимся в небеса горным распадком, сообщила, что и бывший, и нынешний
президенты РФ здесь бывали, и после этой «бочки» — сами судите – энергия-то из
них, так и хлещет!

Вообще, согласно сказочнице выходило, что
Алтай, собственно, и сформировал отечественную политику. И «Жирик» сюда рвался
— на возвышеность которую венчает «Церковка», природное изваяние из камня,
абсолютно напоминающее церковь с овальными куполами. Не вышло, и на те,
здравствуйте. А Владимир Владимирович, накануне для него первых президентских
выборов, сорок минут, оставшись один, стоял около камня — и результат, что
называется, на лицо. Страна изменилась! И Медведев здесь бывал, запомнился как
шутливый, смешливый, веселый человек. А теперь – какой серьезный.

Правда, иных мужчин после алтайского
паломничества ждала совсем иная, но, думаю, не менее завидная участь. Так,
прибыл в курортный город «Белакуриха» мужичонка, давно надорвавшийся на
какой-то северной работе, ни то «химии», ни то на уране. Ничего там у него не
маячило и не светило, но вот испил он, как некогда хворый Илья Муровмец, зелья,
настоенного на пантах марала, да в пантопаровых бочках омылся, и почувствовал в
себе силу великую! Соловья-разбойника рядом не нашлось, и Калина-царя не
оказалось, чтоб сразиться. Зато женщин было – пруд пруди! В Белокурихе на
четырнадцать тысяч населения только ресторанов – пятьдесят два, санаториев,
домов отдыха и прочих лечебно-развлекательных койко-мест – не мерено. И два
года наш герой не мог выехать из этого оазиса, молва шла, женщины пердавали его
из «срока» в «срок», и все были счастливы и довольны: ну, если четыре-пять
«рогачей» оплодотворяют примерно сто самок, то и новорожденный богатырь,
переживающий нескончаемый маралий гон, с задачами справлялся. Пока не
расекретила его бабка уборщица: милок, спрятавшись под женской кроватью, вдруг
прихрапнул, видимо, все-таки притомившись. Улучил момент. И долго гадал
директор – директриса, понятно, — над просроченной на пару лет «курсовкой»
пациента. А когда подняла глаза, силы маралих рогов уже вернулись к герою, и
вместо слов из горла ее вырвался зов оленихи, и трубным марльим криком ответил
он. И больше никто их не видел, но рассказывали охотники о двух прекрасных
маралах, самце и самке, неразлучно скачущих по непреступным горным заоблачным
вершинам.

У Томы Батуевой, как выяснилось, вышла
целая книга древних алтайских легенд.

В деревенских огородах вдоль дороги, словно
нарядные праздничные реостаты, рядами лежат крупные кормовые тыквы. После
«европейской» Белокурихи сельские бревенчатые дома, беленые избы с облупившейся
известью, видятся кадрами старого кино. Мимо таких же деревень, только веселее
и многолюднее, гнал свой грузовик шукшинский Пашка Колокольников в фильме
«Живет такой парень». Московский газетчик, в современной журналисткой манере во
всем видеть негатив, ругает то захиревшую деревню, то магазин, в котором
элементарную вещь по надобности не купишь. На обочине пасутся коровы.

— И коровы какие-то непокрытые стоят! — в
сердцах восклицает он.

— Остановить, что ли? – тотчас откликается
водитель.

Вот теперь точно: я на Алтае! Здесь все еще
живет такой парень: добрый весельчак и острослов. Чудик.

Горный распадок, где находится «маральник»,
— красоты необыкновенной! Даже в пантопаровую бочку окунаться не надо, чтобы,
словно волной подхватило чувство легкости, воздушности, удивительного прилива
сил. «Шамбала», — приходит на ум понятие, — страна гармонии и счастья, которую
искал в этом краю, и нашел Рерих.

Хозяин маральника, неприметный мужичок
усиливает впечатление собственной невзрачности, незначительности, рассказывая о
своем деле, чуть морщась, как о чем-то неважном, ну подумаешь, рога, без
продуктов из которых, скажем, корейцы за стол не садятся: у них и
продолжительность работоспособной жизни самая высокая в мире. Да и вся медицина
устроена иначе: аптекарь знает возможные наследственные болезни человека, и с
рождения укрепляет его здоровье препаратами из пантов и женьшеня. Девяносто
процентов алтайских маральих рогов сегодня уходят в Корею. Как бы между прочим,
простенький мужичок – типичный шукшинский «чудик» — сообщает, что дважды
беседовал на эту тему – расширение отечественного рынка пантов – с бывшим
министром экономики. При этом его руки, как свойственно людям с Алтая,
находятся в постоянном круговом движении, и невольно обращают на себя внимание
крепкие трудовые пальцы, сплошь унизанные золотыми печатками.

При маральнике – небольшой курорт. Двадцать
пять двухместных домиков с удобствами. Лечебный курс: пять суток – по два раза
в день процедуры, на которые, по выше указанным причинам, принято приезжать
вдвоем. Стоимость – на лето 2008
г. – двадцать шесть тысяч с домика. После общения со
скромненьким алтайским мужичком и осмотра хозяйства глаза московских гостей
солнечно воспалены, будто нет ничего для них теперь на земле важнее маральих
рогов. Каждый по весне засобирался на маральник. «Только заранее звоните, —
предупреждают нас, — мы никакой рекламы не размещаем, люди сами узнают, едут,
уже с апреля все распределено». Сезон заканчивается в сентябре. У меня в голове
происходят несложные математические подсчеты – пора подаваться в мараловоды!

Чуть позже, правда, я выяснил, что в
хозяйстве Александра Воронцова не только маральник, которым руководит сын
Ярослав, а еще и замечательный Алтайский сырзавод, где директором жена Ольга, с
детства доившая коров на колхозной ферме, белокурая, белощекая, ну, молоко со
сливками.

Катунь зловеще гудела, разбиваясь о пороги,
бурлила, тужилась, будто роженица, выдавливающая чреслами младенца, ухала
потоком дальше, пробивалась, неслась, понуждая замереть перед ней в цепенящем
ощущении опасности и скоротечности бытия. Однажды, на переломе нашей
общественной жизни, названной «перестройкой», когда одни ходили, словно
тюкнутые обушком по голове, а другим казалось, будто все для них, все им на
карман, я стал свидетелем страшной, но поучительной картины.

Я с детьми шел на озеро Ая, что раскинулось
на вершине горы. Переходил Катунь по подвесному мостику, ощущая, как на
качелях, шаткое движение. Мы остановились, чтобы полюбоваться течением реки,
вдохнуть напоенный ее водами воздух. Внизу, к самому берегу, подъехала «Волга»:
такси. Широко распахнулись дверцы, под шум магнитолы выкатилась девица с
выбеленными волосами и смуглые чернявые парни.

Мускулистые ребята, на ходу скидывая с себя
одежды, и девица, словно белым флагом потрясая волосами, орали на всю реку,
стараясь заглушить музыку.

— Осторожно, — крикнул парню вдогонку
рыбак, вытаскивающий моторную лодку на берег, — там течение, уносит!

— Да я такой тэчений видал, — крутанул над
головой пятерней, как в пляске, горец, — это разве тэчений!

Течение здесь было не такое бурное, как в
верховье: река шла стремительной лавиной. Двое поплыли, красиво, сильно,
взмахивая руками. И третий, долго разбиравшийся со штаниной, тоже поспешил за
ними в воду.

И тотчас, как в комбинированном кадре,
парни исчезли с лица водной глади. Первый – будто и не было, второй – еще
мотнул над поверхностью рукой, мгновение, не больше, будто снизу кто-то живой и
всесильный утянул их одним злым рывком. А мчащиеся в кружении воды пошли своим
чередом.

— А-а-а! – страшно заорала девушка,
приседая и прижимая колени к груди. – А-а-а! Третий парень, успевший забрести
по пояс, выскочил на берег и замер в семейных обвисших трусах лицом к воде.

Рыбак вновь столкнул лодку в воду, дернул
ремень стартера, и поплыл наискось, ниже того места, где исчезли парни. Стал
кидать якорь на веревке в воду и вытягивать. Но где там? Воды неслись мощной
равнодушной массой, и внутри этого движение происходило свое состязание, борьба,
выживание, когда один поток опережал, поглощал, наползал, пожирая другой.

Я вспоминал об этом, поражаясь застройкам,
раскинувшимся по еще недавно пустому левому берегу: терема, подобие
скворечников, коттеджи и настоящие замки. А то вдруг, на обочине дороге,
указатель со стрелкой, направленной куда-то в чащу, в кущи, и надпись: «бар»,
«сауна», «гостиница»». Помните, Пашка Колокольников в фильме проезжает деревню
«Монжерок» и, ломая язык, по его пониманию на французский лад, произносит:
«Манжерокин». Эти места.

Приживутся ли на Катуни современные
декорации?

Мы переезжаем реку по новенькому подвесному
мосту и оказываемся в «Бирюзовой Катуни» — самой крупной строящейся зоне отдыха
в России. На Алтае, кажется, все «самое-самое»! Здесь, по существующей ныне научной
версии, была самая древняя цивилизация. Отсюда вышли и распространились по миру
тюрки. В этих землях пленил своего противника и побратима Джамуху, объединив
многонациональную Великую Степь, Чингисхан, светловолосый уроженец Приамурья из
племени борджигитов, что означает – синеглазые. (Об этом воителе и властелине,
накрывшем дланью своей полземли, недавно завершились съемки фильма, одним из
создателей которого является и выходец с Алтая, автор этих строк). Продолжаем
дальше: алтайская облепиха содержит в два раза больше каротина, нежели,
выращенная в иных землях. На сырзаводе райцентра «Алтайское» «вырастили» — это
зафиксировано в книге «Гиннеса» — самую крупную головку сыра весом в семьсот
килограммов. А в бийском «НПЦ» производят ракетное топливо, аналогов которому,
естественно, нет нигде в мире, отчего напуганная Америка, не в силах сравниться
с бийчанами, не придумала ничего лучше, как объявить НПЦ эмбарго. Я, выросший в
бийском Заречье, среди частных домов, огородов, колодцев, между чистым сосновым
лесом и светлой большой рекой, удивлен и сам, узнав, что на окраине моего
родного провинциального городка, лишь на одном предприятии трудятся около двух
десятков академиков, примерно столько же лауреатов Государственных премий СССР
и России. Кто знает их имена? Светлые головы, существующие в своем замкнутом
мире, в своем роде, монастырском образе жизни. Послушать бы этих людей,
поговорить, вывести на широкий эфир: сколько удивительных личностей по России?!
Они, как спрятаны, нейтрализованы для общественной жизни. А кучка какого-то
грибкового образования все вертится, все вещает о «гламуре» или прочей
несущественной для нашей отчины чепухе. Да юмористы, словно в рвотных потугах,
стадами топорщатся с экранов все выходные дни. Кому это надо? Кому смешно? Я таких
людей не встречал. Но тот, кто составляет эфирные сетки, видимо, уверен, что
знает, что нужно «этому народу». Когда я увидел чередой стоящих юмористов на
священном для Алтая и России месте, горе Пикет в Сростках, родине Василия
Шукшина, так и почудились явившиеся черти из его повести «До третьих петухов».
Сцена тогда ли, или после них, установленная на Пикете для проведения
празднования, не выдержала и провалилась.

Зона отдыха «Бирюзовая Катунь»,
раскинувшаяся на почти не обжитом берегу горной реки, поражает размахом
строительства и грядущими планами. Свой мост, коттеджи, кирпичные, деревянные,
громадный бассейн с пленочным дном, канатная дорога для горнолыжников, рядом
расчищается второй, более крутой лыжный спуск. А в перспективе – я смотрю на
проект — комплекс респектабельных гостиниц,
культурно-конно-лыжно-спортивно-оздоровительно-развлекательные центры, все
выполнено в едином архитектурном стиле, вписывающемся в природный ланшафт.
Сегодня пока еще можно стать участником проекта: выкупить часть земли в
подготовленной инфраструктуре, возвести то или иное сооружение – строго в
рамках утвержденного архитектурного плана.

«Руководитель» — так должность Евгения
Ивановича Вострикова названа в визитке, выражая, видимо, высшее предназначение,
– человек доброй породы, крупный, улыбчивый, аристократичный. Но вот
поднимаемся в наскальную пещеру, идем, освещая путь лучом фонаря, по лабиринту,
спускаемся с другой стороны. «Если вы тут пивом торгуете, — не теряя деликатной
манеры, улыбчивый Руководитель обращается к торговцу у подножья, — так банки
убирайте». Сказал, как отрубил. Я, в пережитых чувствах, банок нигде не
заметил, но его хозяйский глаз углядел. Мне, конечно, удивительно, что
посещение пещер платное. Но мне многое удивительно в этом новом для меня коммерческом
мире. В современной повадке оставлять после себя кучи мусора, может быть, оно,
и оправдано: в Ливии я видел безжизненными стаями летающие над бесконечными
песками целлофановые пакеты. В Крыму, после молодежного праздника, море сплошь
было усеяно пивными пластмассовыми бутылками. Если уж земное население так
голову потеряло, живя одним днем, кто-то должен за всем этим следить, убирать?
А кто станет – бесплатно? Руководитель, просто по-детски млея душой, показывает
животных будущего зоопарка, с тем же чувством редкого дара, везет в гору, на
смотровую площадку. Отсюда прибрежные строения почти не заметны, или видятся
тоненьким бисером. Пучина горных лесистых волн поднимается к горизонту, Чуйский
тракт и Катунь, как извилистые лыжные следы, падают из расщелья, река ширится,
обнимая яйцом лежащий посредине остров. Ты словно паришь в светлых небесах —
руки тянуться обхватить эту ширь! И здесь — Шамбала, или иначе «Беловодье», —
воплощенный идеал красоты, зримое Божье Творенье. Мироздание, которому ты
насколько принадлежишь, настолько и разлучен с ним? Кто ты? Хозяин, гость,
пришелец? Или волна эфира, наделенная почти не ощутимой здесь телесной
оболочкой?

По другую сторону берегового горного
хребта, у подножья, идиллическая картина – белые ульи пасеки, зеркальный пруд.
В будущем там вырастет деревушка с бревенчатыми домами, с пасущимися вокруг
пятнистыми упитанными коровами, козами и прочим домашним скотом. Для тех, кто
хочет отдохнуть в атмосфере деревенского быта: такая вот живая дымковская
игрушка. Лично мне этого не то, чтобы совсем не надо: пожил бы для интереса
денька два, как и среди развлекательного комплекса, погулял бы ночь, другую. Но
на большее время отправился в настоящую, пусть захолустную, с захудалыми
домами, со стариками, живущими минувшим веком, деревню. Но я – особ статья, я
напитываюсь подлинным течением жизни, даже увядающим, и радуюсь пока еще
имеющейся возможности соприкоснуться с уходящим трехсотлетним русским ладом. А
человеку, отработавшему в поте лица год, затерзанному городской текучкой, оно –
куда лучше?!

В холмистом зеленом горном распадке с
необозримой далью, планируется создание «Игорной зоны». Я не понимаю, что это в
реальности? С внутренним содроганием мне представляется средь удивительной
девственной природы алтайский Лосвегас, с вспыхивающими по склонам из кустов
рекламными надписями, привлекающими инопланетян, с дорогими лимузинами у
светящихся игорных домов, элегантными людьми, похожими на сицилийских мафиози,
обесцвеченные проститутки и белый порошок в маленьких дозах.

И это все на Алтае? В краю, где душа
нараспашку!?

За миром, воспетым Шукшиным, сюда и
потянулись люди. В 1989 г.,
на праздновании 60-летия писателя, гора Пикет была издали похожа на
распустившийся бутон: настолько много собралось народа! Разбивали палаточные города
у подножья, жили, общались. Валентин Распутин тогда произнес речь о существе
совести, которая движется в человеке и движет человеком. Муха не пролетит –
тишина стояла. Слушали. Внимали. В наступивших переменах всем казалось, что так
и будет, грядет единение, жизнь по совести. Люди и поныне едут к Шукшину, к его
героям, краю, реке, за «существом совести». Василий Макарович стал, выражаясь
на современный лад, главным пиарщиком Алтайского края.

На Алтае и у меня много родственников,
трудовых, простых, добрых людей, большей частью не вписавшихся в рыночные
взаимоотношения. Мужчины, в основном, шофера, водили, или еще водят тяжелые
машины. В годы моего детства шофер в Бийске был тем же, чем моряк в портовом
городе. Я помню мужиков в замасленных одежках, пропахших бензином, вольных,
сильных: шоферское братство ЧВТ. Они «ходили» в Монголию, мне и самому довелось
проехаться с родственником- водителем до пограничного поселка Ташанта. Помню,
как миновали перевал Чекет-Аман: одна груженая, спускающаяся вниз машина
прижималась вплотную к отвесной выемке в скале, а другая медленно проползала
над ухающей вниз бездной. Это было летом, а зимой, по гололеду, чтобы подняться
по склону шофера обували колеса в железные цепи, и как уж разъезжались на
машинах с прицепами, и сколько осталось там, внизу, в ущельях? Если приходилось
подвезти старого человека или женщину с ребенком, не брали рубля. Тороватость
считалась делом постыдным. «Есть по Чуйскому тракту дорога, много ездит по ней
шоферов. Но был самый отчаянный парень…», — кто из них не считал себя самым
отчаянным?

В семидесятых-восьмидесятых, когда
литераторы искренне боролись с «вещизмом», родственники мои зажили крепко:
покупали «Жигули», «стенки» с обязательным блоком книг, холодильники, несмотря
на пустые прилавки магазинов, ломились от продуктов. И сами они встречали меня
осанисто, гордясь своим благополучием. На рубеже девяностых у меня снимался на
Алтае фильм, и родня моя буквально сламывала киношные планы своим непомерным
гостеприимством и угощениями: почти все они тогда открывали кооперативы,
суетились с большой верой в будущее, зарабатывали!

Лет через семь, когда страна пережила
«либерализацию» и «ваучеризацию», я мчался на попутке в родной Бийск с тем
восторженным предощущением встречи с родиной, близкими, уже видя, как меня
сгребет могучими руками «братка», запричитает в слезах и радости «нянька». Как
покатится застолье, с шутками, прибаутками, песнями. С друзьями детства пойдем
«на речку».

Водитель Ваня, с торчащими, будто рога у
черта, волосами, мчался, как угорелый. Обгонял машины слева, справа, сигналил
им, грозил иным шоферам кулаком.

— Нам же тут зарплату годами не платят! –
кивнул он на торгующих по обочине людей.

-А на что же живете?

— А че своруешь, продашь, на то и живешь!

— Так, наверное, уже и своровать нечего?

— Воровать есть что. Продать некому, —
веселился Ваня.

Я крепко обнял и приподнял родственника,
как делал он прежде, встречая меня.

— Как жизнь?! — прокричал я в запале.

Он не сказал: хорошо. Он не сказал: плохо.
Он оглушил душу мою тихим полувздохом:

— Работы нет, Вова.

Мой двоюродный брат, живущий в Майме —
вратах в Горный Алтай, — работы не ждал. Выкупил два КаМАЗа, для себя и сына,
искал заказы, возил, что придется. Построил большой кирпичный дом, размахнул
хозяйство: там у него хрюшек, овец, коз, всякой птицы – просто несмолкающий
дивный хор! Громадный ухоженный огород. И все это на берегу Катуни, красота,
покой души – олигарху впору удавится от зависти! Но рядом такие строятся
особняки, целые крепости за непреступными заборами, поэтому жена его – см.
«Сказку о золотой рыбке» — жалуется на нищету и ворчит, указывая на берег:
«Скоро мы уже к Катуни подойти не сможем, все землю раскупят!». Брат мой,
высокий, сухощавый, с длинными, в стальных узловатых мышцах руками. Своими
движущимися наковальнями он любовно сплетает ленточку казы: алтайское блюдо из
овечьей требушины с чесноком, набитых в промытую кишечную пленку. «Приезжай
весной, – улыбается он, — поедем в Верховье, я тебя там за здорово живешь этими
пантами напарю. Только местные с этим не тропятся, говорят, после пантов
никакие травы не действуют».

Двоюродная – сродная, если на местный лад,
— сестра бойко, с весельем в глазах, как местные жители умеют относиться ко
всему на свете, всплескивает руках: «Летом на тракт невозможно выехать! Едут и
едут, от самого Новосибирска! Цены только от них в магазинах растут! А земля,
ты посмотри, почем земля, это же страшно взглянуть! А нам-то что от этого? Мне
вот, пенсионерке?!»

Правда, территориально они живут в другом
субъекте Федерации, республике Алтай, что на противоположном берегу Алтайского
края. Однако тем же днем, с утра, мы с сестрой искали для меня мед:
проверенный, алтайский. Она, бабка считай, лихо вела по Майме старенькую
праворульную «тойоту»: подъехали к одному знакомому пасечнику – пусто. Ко
второму – то же самое. У третьего оставалось литров пятнадцать. Все выгребли,
вычистили туристы!

— Заводите пасеки, скотины вон сколько, еще
надо: такая армия явится, все смолотят, — проявлял я неожиданную коммерческую
хватку. — Всем охота настоящего! В Москве сейчас, куда ни глянь, ну, прямо все
с Алтая. Что называется, бренд! Я как-то в аптеке бальзам «Алтайский» взял,
потом смотрю, а внизу маленькими буквами написано: «произведено в
Санкт-Петербурге». Поэтому отсюда и хочется увезти: и мумие, и облепиховое
масло, и травы, и мед.

— Это здесь меда нет. Нынче еще не урожай.
В верховье Бии поезжай: там все то же самое, и лес, и горы, пятидесятилитровую
флягу за четыре тысячи рублей предлагают!

Бия – для всех нас родная река. Но нет
тракта, затруднены подъезды, и если искать тишину, природу в первозданном виде,
крестьянский уклад, то — туда. В Бие – вода теплее, чем в Катуни, медленнее
течение, — мы в детстве все лето проводили на реке.

— Так оттуда мед и надо привозить сюда, —
моя предпринимательская жилка обретала размах. – Жилье можно сдавать. Как в
Крыму: люди отдыхающих пускают в дом, а сами – в пристройках!

— Да, поди, как-нибудь обойдемся, —
улыбается брат, отчего щеки исходят решительными, как рубцы, морщинами и
выпирающий подбородок становится выражением непреклонности и мужества. Он
делает движения с рюмкой в руке мне навстречу, и я успеваю подумать: в боксеры
бы братку-то по юности, это ж кто от такой кувалды устоит?

— Братка! — будит меня окриком сестра
спозаранку.

— Что? – я лежу в смежной от нее комнате с
открытой дверью.

— Неси утюг!

— Зачем? – удивляюсь я.

— Морду разглаживать буду!

Мне радостно и легко: самоирония, острое
словцо – для меня знак родины!

Приятель столичный журналист уже не
осмеливается ворчать. Он очарован: природой, людьми, и… глобальными проектами.

Под Бийском, в поселке Зональном, —
заканчивается строительство комплекса «Алтайский бройлер»: белые высокие
светлые помещения, автоматизированные технологии, сто двадцать тысяч кур будут
поставляться ежемесячно по всей Западной Сибири. Руководитель всего этого
хозяйства, энергичный, порывистый человек, который представился просто:
«Радик».

Радик взахлеб рисовал романтическую картину
жизни трудящихся будущего предприятия: и концерты лучших артистов в большом
актовом зале, и собственная самодеятельность, и спорт – я заметил набитые
занятиями карате фаланги пальцев деятельного мечтателя, — и коллективный
обязательный отдых, и укрепление семьи. Не менее воодушевленно управленец
рассказывал об удивительной жизни бройлера. Он даже философично заметил, что
неизвестно, кому лучше, заводской курице или человеку? О последнем никто не
заботиться, а о цыпленке, хоть ему и отмерена жизнь ровно в сорок дней, столько
человеческой заботы, такими его потчуют кормами, что человеку и не снилось!
Если к этому добавить вдохновенное повествование Радика о выведении породы
бройлера, которой занимался в Америке старый фермер по имени Тайсон, создав
целый институт генетики, то сравнение, действительно, получается в пользу
бройлера. И выходит: о будущем поколении марала человек заботиться, допуская к
случке только особей с рогами, богатыми пантокрином. Для выводка цыплят — берет
особого петушка и добрых кур. И только сам «освобожденный» от всякой
ответственности за свои поступки человек размножается, с кем получится и как
придется, по пьянке, с дуру, по факту «залетела», и при этом строит
удивительные планы по поводу перспектив человечества?

Рядом с племянницей, которая живет в
Бийске, работает в столовой, тянет огород, поднимает двух детей, я чувствовал
себя участником преступной группировки, когда с экрана столичного телевидения
две молодые дамы, бронированные чудовищным макияжем, стали рассуждать о
прелестях демократических преобразований. Оказывается, если прежде мужчина мог
пользоваться женщиной, как предметом наслаждения, то в новых исторических
условиях женщина может также пользоваться мужчиной, не заботясь о том, чтобы
создать с ним семью, стать любимой, а просто – потешилась, и гуляй, Вася! Кто
против? Да на здоровье! Только ведь жутко скудно для души: ну, скоты мы все
стали, ну, справляем плотскую необходимость, так чем гордиться-то? Чего же это
с умным видом свою житейскую мимикрию нести в плодородные пока души?

Конечно, это разумно: без лишних волнений
получил удовлетворение, и продолжай создавать материальные ценности. Только
зачем? Не политики строят будущее, не экономисты, а мужчина и женщина, начиная
с первого взгляда, с трепета, с ожидания новой жизни.

Осудил я красавиц, как ущербных, и вдруг
подумал: по существу, она выразили общественный, реально существующий ныне
мировой идеал. Удовлетворение потребностей. И в пантопаровые бочки я собрался
по весне, что, разве ради высоких целей? Иммунитет, здоровье. Трудно
представить, чтобы древний воин натирался маральей или тигриной кровью для того,
чтобы трястись челноком по округе? Ему нужно было стать сильным, непобедимым,
служить роду, отстаивать честь. Джамуха здесь, на Алтае, отказался от
дарованной жизни, потому что в противном случае он, сын воли, ветра, песни,
должен был стать одним из связующих звеньев в четкой отлаженной Чингисханом
системе.

В исторических преобразованиях на смену
стихийным романтикам, всегда приходили прагматики, порыв, который устремлял
народ, обрамлялся рамками системы. Складывающаяся новая система нашего бытия
почувствовалась мною на родине. Мои родственниками казались тенью жизни иной,
былой, не той, которая ушла с советской властью, а вечной, русской, живущей
родством, сердобольной слезой умиления, пролитой по сирым и несчастным.

Обычно в кабинете руководителей расположен
портрет президента. В кабине Радика – портрет Михаила Евдокимова в водных
потеках. Эта фотография стояла на месте гибели бывшего Губернатора края до
того, как на этом трагическом пересечении дорог был водружен памятник и
часовенка. Руководитель птицефабрики — инициатор строительства часовни в
с.Верх-Обское, родине Евдокимова. Михаил, еще, будучи артистом, дом себе
поставил на таком красивом месте: слиянии Бии и Катуни, самом изголовье Оби. Жить бы да
жить!..

Когда-то я был у Михаила Евдокимова в
гостях. И с удивлением обнаружил в этом улыбчивом, жизнерадостном человеке,
черты, характерные для властного человека: как я это называю – желтое яблоко
власти в глазах. Поэтому не очень удивился, когда он стал избираться в
губернаторы. Позавидовал способности ломануть судьбу, как делали наши предки,
пришедшие, освоившие, распахавшие Сибирь. Понимал: он принес на сцену заряд
любви, умел лепить живые характеры, а коммерческая система юморин скатывала в
свое, ниже утробное выщелачивание человеческого смеха. Помню, как я взялся
вдруг критиковать его телевизионную «баньку». Он усмехнулся над моей
наивностью, мол, ты на телевидении когда-нибудь бывал, там двух слов от себя не
скажешь. И заговорил, что еще немного, и уйдет он из этого юмора. Трудно было
представить, насколько всерьез зрело в нем это решение. Ведь сверхуспешный
человек!

Ушел. Туда, где, видимо, по его мнению,
позволено сказать больше двух слов. Только и там – система. Повернулся в одну
сторону – ты большой начальник, в другую – крохотный подчиненный. Да и там, где
начальник: страшная зависимость от тысяч факторов. Михаил, полагаю, был
человеком стихии, сердца, и миссию романтического прорыва выполнил. Достаточно
пообщаться с Радиком — Шакироввым Радиком Хасановичем, — человеком, духовно
заряженным, запаленным, как от кремня, деятельностью и личностью губернатора
Евдокимова.

У Радика девять детей, он мечтает
практически о коммуне, не собираясь останавливаться на своем курином царстве,
дай-то Бог, чтобы намерения не поглотила политика или прочее условия действительности.

Вообще, строительство или расширение
деятельности того или иного предприятия на Алтае, людская хватка, размахом,
напором уносит воображение к петровским временам. НПЦ, как я уже говорил,
требует отдельного рассказа: мало того, что здесь трудятся ученые, производят
ракетное топливо, продукцию нано-технологий, так и медицинские препараты
«Эвалар» — тоже делают бийские оборонщики. Заместитель генерального директора
Андрей Литвинов – совершенно молодой человек, при этом, как водилось за советскими
руководителями крупного масштаба, говорит не «мы», а — «я провел испытание», «я
набрал людей». Трудоголик, который в «системе», как рыба в воде. Заместитель
Главы Администрации края Владимир Притупов – выглядит просто юношей. Тихий,
ровный, внимательный, даже вкрадчивый, наверняка, очень аккуратный: так и
видится его школьный дневник, институтская зачетка с исключительно отличными
оценками.

О создании в Барнауле Федерального Центра
высоких медицинских технологий упоминали в СМИ Президент и Глава Правительства
РФ. Возводится он среди соснового бора, при этом рядом – монументальное
новехонькое сооружение Краевой клинической больницы. Доктор медицинских наук,
гематолог Валерий Елыкомов, рассказывающий о перспективах Центра, мужчина
средних лет, крепкий, широкоскулый: типичный сибиряк. Одень его в стрелецкий
кафтан, пищаль в руки: государев человек времен землепроходцев 17 века.

Как и в моих родственниках, почти во всех
деятельных людях, разворачивающих край в новую жизнь, присутствует все та же
далекая подсасывающая тень.

Алтай меняется. Хлеборобов, шоферов
потеснят профессии, пригодные к обслуживанию отдыхающий. Другой менталитет,
другой характер. Но как бы мне хотелось, чтобы не ушли из моих земляков те,
славные, душевные свойства, от ранимости до открытости. Да и наш брат, приезжий
человек, чтобы лез в бочку, имея в душе смысл, ну, хотя бы на уровне древнего
воина?

В Барнауле студентка филологического
факультета с недоумением призналась, что никогда не читала Шукшина. Она с
детства слышала это имя, а вот книжку дать ей никто не догадался. Как в
Поволжье беседовал со студентами, не знавшими Горького. Это общенациональна
проблема: подмены.

Об этом я и начинаю разговор с Губернатором
Алтайского края Александром Богдановичем Карлиным: о понятиях «тектоническое
равновесие», важном для существования в горах, и равновесии духовном, о котором
также нельзя забывать на земле, сохранившей следы древних цивилизаций.

— Я согласен, — как крестится, чуть
виновато трижды произносит Губернатор.

Мне это нравится: власть должна чувствовать
себя виноватой.

Мы ровесники по возрасту. Родом он, как и
я, с Алтая, только с противоположной, степной его части. Оба жили в Бийске:
Карлин перебрался в него в тот год, в который я уехал.

— Степняки, — замечает мой собеседник, —
иные по характеру, чем жители предгорья, более степенные, сдержанные.

Мы являем собой пример противоположности
алтайских характеров. Вроде бы, в мою задачу входит задавать вопросы, но говорю
больше я. Он деликатно, внимательно слушает. Наверное, сказывается не только
степной характер, но и длительная юридическая выучка. Это правильно: власть
должна уметь слушать.

Степняк-то, степняк, но светится, когда я
хвалю улучшившиеся дороги: по-человечески лестно.

Наконец, Губернатор рассказывает о том,
чему я стал свидетелем во время поездки: если Крым назвали Всесоюзной
здравницей, Алтай планируется как здравница Всесибирская, хотя приезжают на
отдых и лечение люди со всей России и заграницы.

Нас сближает любовь к Василию Шукшину.
Александру Богдановичу особенно дорога в его творчестве тема матери. С матерью
Шукшина я встречался вскоре после сыновей кончины. «Двух мужей похоронила, —
говорила она, — сердце будто резали. А Васи не стало – сердце взяли, и
вырвали». Я слушал и думал, что образность материнской речи породила страстное
слово писателя.

Похоронена она на кладбище у подножья горы
Пикет, где на вершине сидит Василий Макарович, каменный и босой.

Отсюда, с вершины, видно, как многопалая
Катунь именно здесь, в селе Сростки, срастается в мощное единое русло. Здесь
веришь, что все наносное, случайно в нашем бытие канет в лету, останется
подлинное, наше, вечное.

Это тотчас находит подтверждение: вдоль
тракта по селу тянуться лотки — пиршество народной выпечки. Пробуешь пироги,
колдуны, растягаи, грузди соленые и, что называется, нутром понимаешь, как
односельчане чтят и дорожат добрым именем своего именитого земляка. Все
приготовлено с любовью, как для родных людей. А медовуха – понятно, что
настоящей медовухи никто из нас не пивал, ибо согласно старинным рецептам она
должна выдерживаться четверть века, но из того, что доводилось пробовать – сама
жизнь начинает казаться медом! Алтайский мед, кстати, отличителен тем, что
перчит в горле.

Самолет воспарил в воздухе, я прикрыл веки
и вместо сна увидел два лунных зрачка.

… Рогач выжидал. Оттуда, снизу, источал
запах корм. Мелкие, пятнистые олени, давно прирученные человеком, спускались,
жались, будто на фуршете, вокруг деревянных корыт. Марал пока еще подчинялся
инстинктам вольного зверя: человек на пути был для него угрозой. Но им также
владела уже привычка к кормушке.

Царь оленей развернулся и стал подниматься
по откосу вверх, туда, где в высокогорье обитали его дикие собратья.

Лесистые сопки взбирались к небесам,
разливалась вновь по просторам душа моя. Зачем я, рожденный здесь, живу там,
где тесно, где истоптаны людские следы? В детстве, помню, рассказывали,
приехавши из столицы: в метро встаешь на лестницу, а она едет – и это было
чудом! Красная площадь, Мавзолей. Театры, Большой, Малый, МХАТ – я поехал за
этой другой, казалось, с высшим предназначением жизнью. Где она? Кто вмял ее в
коммерческую идею? В сладостное удовлетворение потребностей, при котором, как
белка в колесе, человек обречен на вечный выхолащивающий бег? Чудо-то – вот
оно!..

Рогач уходил, опустив голову. Самки
подобострастно трусили за ним. Скоро маралы скрылись в чаще природного леса, на
десятки километров огороженного высоким забором, откуда все тропы вели к
расставленным человеком кормушкам. А для меня, как писателя, все  строку: я пишу роман «Ферамон» (именно через
«а»), где герой в поиске любви оказывается в разных точках земного шара, и
Алтая ему не миновать…

Владимир
Карпов